Про овечку

В полдень на шоссе было жарко. Асфальт впереди плавился под лучами солнца, и в нём отражалось что-то большое, серое и непонятное.

—  Я знаю, оно должно быть где-то впереди, оно должно быть там, бормотала про себя овечка, смотря на свои стоптанные копытца.

Ведь не зря она шла по этому раскалённому асфальту с самого утра четверга. Овечка думала, что сегодня уже суббота или воскресенье, но она не была уверена, ведь всё так же ярко светило солнце. Вздохнув, путешественница остановилась и посмотрела по сторонам. И справа, и слева на неё таращились безразличные ко всему кактусы в овечий рост. Туда она больше не пойдёт. Она как-то попробовала свернуть к большому раскидистому дереву в ста шагах от дороги, но застряла в иголках, как застёжка-липучка. Еле выбравшись обратно и прихватив с собой два тяжёлых кактуса, она ещё долго тащила их на себе, пока те не съёжились от зноя и не отвалились.

— Надо было сделать себе короткую причёску, как мне советовал мой стилист. Или дреды заплести. Правда, они совсем не смотрятся на попе… интересно, куда теперь ближе, вперёд или назад? Ой, я говорю сама с собой. Впрочем, здесь всё равно больше никого нет. Даже та ящерка, которую я встретила вчера, ничего не сказала и нырнула в кактусовую рощу. А я была бы так рада, если бы она сказала: “Привет! Я — ящерка”.  А я бы ответила: “Привет! А я — овечка. Как тебя зовут?” А она такая “Меня зовут Геккон Второй. Очень приятно”.  А я… а что бы я сказала? Что у меня нет имени, потому что меня все всегда зовут “Эй! Да, ты. Пошли прыгать через костёр!” или “Хай, (ненавижу эти англицизмы), одолжи свою расчёску на 5 минут!”? Нет, пожалуй, это хорошо, что ящерица так и не сказала ничего, только окинула меня тяжёлым презрительным взглядом. Наверное, она знала, что у меня нет имени. Или не любила отвечать на вопрос “Как дела?”. Ох уж этот вопрос… всегда ставит меня в тупик.

Закрыв глаза, овечка попыталась заснуть. Однако сон не приходил, в голову лезли только обрывочные воспоминания.

***

Она работала на киностудии. Овечкой. Киностудия снимала короткие однотипные ролики. В большинстве своём это были ничем не примечательные кадры, где несколько овец по очереди прыгали через небольшую изгородь, которая была вечно не в фокусе. Изредка снимали фильмы с сюжетом, например про то, как одна из овец упрямится и не хочет прыгать. Или про то, как кто-то не смог перепрыгнуть, и изгородь падала (при этом зрителю казалось, что изгородь просто исчезла, растворилась, – ведь она была не в фокусе). Для особых киногурманов снимали с использованием спецэффектов. Например, овечку перебрасывали через высоченный забор (метра в два, а то и три!) на специальном тросе, который потом замазывали.

Нашей героине как-то довелось участвовать в таком фильме. Она всю ночь перед съёмкой не спала, волновалась. “А вдруг я не смогу? А вдруг лопнет трос? А вдруг дубль со мной забракуют?”, — переживала она. Под утро она таки заснула. И утром опоздала на съёмки. Оператор на неё косо поглядел, но ничего не сказал, только бросил сигарету, махнул рукой куда-то вдаль и крикнул “Все по местам! Снимаем! Нужно успеть до полудня! Массовка, выходите на позицию! Эй, ты, иди к тросу!”

В полдень никогда не снимали, говорили, что короткие резкие тени не подходят. Поэтому “Эй, ты” быстро и почти не дрожа подошла к тросу, позволила мастеру по спецэффектам прикрепить себя карабином к стальной проволоке и стала ждать сигнала. И вот…

— “Икар: Последний полёт”, сцена первая, дубль первый. Мотор!

И овечка полетела. Потом ещё, и ещё, и ещё. Это было восхитительно. Как во сне. А потом подошёл техник, отцепил карабин и стал сматывать трос. Все разошлись до вечера. Овечка подошла к оператору, и робко спросила: “Ну как? Я справилась?”.  ”Ну так а куда ж ты с направляющей денешься?”, ухмыльнулся тот. Овечка ничего не поняла, но подумала, что она теперь звезда. И с этой радостной мыслью умчалась хвастаться и отдыхать.

Снимали почему-то на чёрно-белую старую плёнку, говорили, на цветные фильмы нет спроса. “Как это, нет спроса?”, — возмущались актёры, — “Ведь мы же такие привлекательные и необыкновенные! Да они просто боятся, что нас переманит к себе какой-нибудь всемирно известный режиссёр и сделает нас знаменитыми!”. Но киностудия не обращала внимания на эти выпады, ведь они были профессионалами и точно знали, что нужно делать.

Так шёл день за днём, съёмки, перерыв, съёмки, сон, опять съёмки… и в один прекрасный день всё закончилось.

Овечка пришла как обычно, и увидела, что все расходятся. Техник тащил на себе реквизит и ругался чуть ли не матом. Оператор волок по земле камеру, держа её за ножку штатива, и смотрел безучастным взглядом прямо перед собой. У неё что-то кольнуло в сердце. “Что? что такое?”, — накинулась она на оператора. Тот медленно перевёл на неё взгляд и сказал “Всё. Расходимся. Пока”.  И пошёл дальше.

Это был конец всего. Что теперь делать? Чем заняться? Найти другую студию? Не возьмут её, зачем она им, у них всегда конкурс по сто претендентов на место. Вот была бы она жирафой…

***

Проходили дни, недели, месяцы. Делать было нечего. Она жаловалась своей престарелой маме, та её утешала, как могла. Жаловалась своим друзьям, но им было всё равно. Потом она перестала жаловаться, и просто молча бродила по улицам, в надежде что найдёт новый смысл жизни. Ведь не могло же так продолжаться вечно, что-то должно было произойти.

И оно произошло. Внезапно. Из далёкого города пришло заказное письмо на её имя. В нём лежало приглашение на съёмки от имени легендарной киностудии. Сухое, официальное приглашение. Овечка перечитала его, не веря своим глазам, и побежала собираться в дорогу. Она похвасталась своим друзьям, но те не поверили, ведь никому прежде не приходило таких писем. Только мама, со слезами на глазах, поверила, проводила её до остановки, и сказала “Прощай…” И она уехала.

Ехали долго, проезжали незнакомые унылые города и посёлки, и постепенно все пассажиры вышли. Осталась только она и водитель. Ей стало страшно, ведь она никогда не забиралась так далеко. Было видно, что и водитель нервничал, но старался не показывать виду. И, в конце концов, они куда-то приехали. Это была одинокая южная станция, настолько южная, что южнее никто не жил. Там жили только кактусы и ящерицы.

— Приехали! – бодро крикнул водитель.

— Но… вокруг же никого нет! — воскликнула овечка.

— Тебе ещё пешком пройтись до студии, дальше на юг, они снимают на природе, километров…  ну, там увидишь. Пока.

И уехал.

***

Глаза открылись с трудом. Вокруг ничего не изменилось, та же дорога, те же кактусы вокруг. Вздохнув, но не теряя надежды, она поднялась на ноги. Ноги болели. Но что было делать? И она пошла дальше.

Вдруг мираж исчез. Вместо него на горизонте показалось что-то большое и страшное. “Вот она, киностудия!” — возликовала овечка, и ускорила шаг. Впрочем, чем ближе она подходила, тем больше понимала, что ЭТО никак не может быть киностудией. Это была просто каменная стена. Высоченная, почти такая же, как и та, через которую она прыгала на тросе. И в ней не было никаких дверей. И вообще, больше ничего и никого не было.

Подойдя вплотную, путница постучалась со слабой надеждой, что ТАМ всё же кто-то есть. Но никто не ответил. Что делать? Прямо – стена. И слева стена. До горизонта. И справа. А сзади — обратный путь. Туда точно не стоит идти. Придётся прыгать. Вернее… какой там прыгать, перелезать нужно.

Цепляясь за выступы сбитыми копытцами, овечка постепенно поднималась всё выше. Последний рывок…  и она на вершине. А дальше… а дальше ничего. Пустота. Ни неба, ни земли нет. Даже обратной стороны стены нет. Это было настолько необычно, что овечка растерялась.

— Прыгай! — шептал внутренний голос, — Ведь это твоё призвание! Ты сможешь!

— Я… я не уверена, отвечала она.

— Да прыгай же!

Закрыв глаза, она прыгнула. Она чувствовала, что падает, но вокруг не было ничего. Только особое чувство падения, и встречный ветер. И, как сквозь сон, краткий отрывистый звук “пик”. Потом долгое молчание, потом ещё раз.

— А ведь это – самый большой, и, наверное, самый важный прыжок в моей жизни, подумала она.

Внизу показалось что-то, похожее на дно. Оно быстро приближалось.

— Снято! — сказал кто-то невидимый.

***

— Вы уверены, что хотите этого? — Спросил худой серьёзный человек в белом халате.

— Да. Он уже не очнётся. Вы же сами мне так сказали.

— Это было бы чудом. Такого никогда не происходило.

— Отключайте.

Прерывистый звук замолк.